В любом естественном языке имеются высказывания, которые производят впечатление «странных», аномальных, порою даже «бессмысленных» высказываний, явным образом оцениваемых в качестве девиантных любым «средним» носителем языка. но при этом не нарушающие очевидных системно-языковых закономерностей. Вообще говоря, как это было показано в наших работах [6], многие отклонения, возникающие при переходе от системы языка к ее текстовой реализации, есть не что иное, как вербализация аномальных процессов в области мысли. Иными словами, эти высказывания являются речевой актуализацией отклонений от принятого в данном языковом сообществе способа языковой концептуализации мира, как она трактуется в работе академика Ю.Д. Апресяна [1] – см. наше развитие этих идей, например, в [7].
Однако при всей их странности или девиантности, как показал художественный опыт XX века, подобные явления имеют значительный потенциал художественной выразительности, будучи порою единственно возможным и даже необходимым средством языковой концептуализации нетривиального, диалектически противоречивого и многослойного содержания: «Говорящий может прибегать к таким высказываниям для изображения раздвоенного, внутренне противоречивого сознания или для высказывания глубокой, но антиномичной истины» [4, с. 450].
Особенно это справедливо для художественной системы одного из самых сложных и загадочных писателей XX столетия – Андрея Платонова. Далее речь пойдет только об одном виде подобных аномалий языковой концептуализации мира, которые, на наш взгляд, являются весьма репрезентативными именно в плане реализации сложных отношений объективной реальности и человеческой мысли в точке их взаимного притяжения – художественном высказывании. Условно назовем их «аномалии модуса и диктума».
Цель исследования
Цель настоящего исследования – описание некоторых типических случаев аномальной актуализации модусно-диктумной семантики высказывания в аспекте проблемы аномальной языковой концептуализации мира применительно к специфике ее воплощения в художественной речи.
Материалы и методы исследования
В качестве языкового материала для анализа используются тексты основных романов и повестей Андрея Платонова «Котлован», «Чевенгур», «Счастливая Москва», «Ювенильное море», «Сокровенный человек», а также некоторых рассказов, которые интересны прежде всего тем, что рассматриваемые языковые аномалии приобретают в них определенную эстетическую значимость в плане выражения особой «художественной философии» писателя.
В работе используется метод постклассического логического анализа естественного языка и метод комплексного когнитивно-дискурсивного анализа художественного текста, направленный на выявление языковых и текстовых сигналов аномалий в области языковой концептуализации мира.
Результаты исследования
и их обсуждение
Высказывание естественного языка, как известно, представляет собой единство выражаемого им объективного содержания действительности, некоторого положения дел и субъективного отношения к выражаемому содержанию. В традиции, восходящей к Ш. Балли, указанные составляющие значения высказывания принято именовать «диктум» (объективное содержание высказывания, пропозиция) и «модус» (субъективное отношение к объективному содержанию, пропозициональная установка) [3].
«Диктум» в синтаксической структуре высказывания эксплицируется обязательно, а модус может быть представлен как эксплицитно, так и имплицитно. Эксплицированный модус включает в себя модальный субъект (говорящий или какое-либо иное лицо) и модальный предикат, который задает специфическое модальное значение модуса. Экспликация модуса осуществляется посредством вводных слов с модальной семантикой либо главной предикативной частью сложноподчиненного предложения с придаточным изъяснительным, которая включает в себя модальный предикат в качестве сказуемого.
В концепции Н.Д. Арутюновой значения эксплицитного модуса распределены по следующим основным планам: перцептивному (сенсорному), ментальному (когнитивному, эпистемическому), эмотивному и волеизъявительному (волитивному).
К сенсорному плану принадлежат модальные предикаты чувственного восприятия: видеть, слышать, чувствовать, замечать, ощущать, слышно, видно и др. К ментальному плану принадлежат модальные предикаты, выражающие:
1) полагание (мнение): думать, считать, полагать, представляться, казаться и пр.;
2) сомнение и допущение: сомнительно, возможно, может быть и пр.;
3) истинностную оценку: правда, ложь, верно, неверно, невозможно, невероятно, не может быть и др.;
4) знание: знать, быть известным;
5) незнание, сокрытие и безразличие: не знать, неизвестно, тайна, секрет, все равно, не существенно, еще вопрос, трудно сказать, еще не решено, не берусь судить и т.п.;
6) общую аксиологическую оценку: хорошо, плохо, дурно, скверно.
К эмотивному плану принадлежат модальные предикаты эмоционального состояния и отношения: грустно, жаль, противно, радостно и т.п. К волитивному плану относятся модальные предикаты:
1) желания и волеизъявления: хотеть, требовать, приказано, велено и др.;
2) необходимости: необходимо, нужно [2, с. 109].
Модель адекватной языковой концептуализации действительности посредством естественноязыкового высказывания в норме предполагает обязательное разграничение модального и диктального планов семантики высказывания, которое предстает как принципиальное различение двух сфер бытия – идеальной (ментальной, концептуальной) и реальной (онтологической, субстанциональной). Однако в речевой практике носителей языка возникают определенные условия для разного рода нарушений указанного разграничения. В результате возникают явления, которые, согласно нашей типологии языковых аномалий в [8], трактуются как разновидность аномалий языковой концептуализации мира. Языковые механизмы подобной аномализации имеют значительный потенциал эстетической выразительности в среде художественного текста.
I. В качестве одного из наиболее распространенных, на наш взгляд, механизмов неразграничения модусного и диктумного планов содержания высказывания выступает явление, обозначенное нами как аномальная номинализация диктума. Номинализация диктума представляет собой аномальное сворачивание развернутой предикативной конструкции, в норме долженствующей эксплицировать диктум, в отглагольное имя, что приводит к указанному выше неразграничению двух планов содержания высказывания:
1) ... она сидела в школе у окна, уже во второй группе, смотрела в смерть листьев на бульваре... («Счастливая Москва») [= она смотрела, как умирают листья на бульваре].
Здесь посредством лексемы смерть номинализована диктумная часть как умирают листья на бульваре при модусной части смотрела: *она смотрела, как умирают листья на бульваре. В результате в одном словоупотреблении нейтрализуются две семантические функции глагола смотреть – описание перцептивного действия / состояния ‘смотреть на/в что-л.’ и выражение пропозициональной установки говорящего ‘смотреть, как Р.’.
На этой основе возможна и аномальная номинализация диктумной предикативной конструкции, осуществленная не в отглагольное имя, а в отвлеченное отадъективное:
2) Захар Павлович последил за ним глазами и с чего-то усомнился в драгоценности машин и изделий выше любого человека («Чевенгур») [= усомнился, что драгоценность машин и изделий выше драгоценности любого человека].
Здесь номинализация дикутмной части *драгоценность машин и изделий выше драгоценности любого человека осуществляется посредством лексемы драгоценность. При этом также нейтрализуются две семантические функции глагола усомниться –– описание ментального состояния ‘усомниться в чем-л. / ком-л.’ и выражение пропозициональной установки ‘усомниться, что Р.’.
Максимум аномальности для подобных выражений достигается в случае использования для номинализации диктумной части конкретного существительного, в норме не имеющего никакого потенциала для номинализации предикативной части:
3) ... кто-то не понял кошки («Чевенгур») [= кто-то не понял, что это была кошка].
Здесь также не разграничивается семантика глагола понимать в значении ментального состояния ‘понимать кого-л. / что-л.’ и в функции пропозициональной установки ‘понимать, что Р.’.
Тем самым при концептуализации говорящим указанных ситуаций (1) – (3) возникают условия аномального смешения двух «возможных миров» – мира ментального восприятия и мира реального события.
II. Подобное смешение возникает и при прямо противоположных условиях, а именно при номинализации модуса. Номинализация модуса представляет собой аномальное сворачивание главной предикативной части в функции пропозициональной установки или – шире – любого показателя модусной семантики в отвлеченное имя:
4) Через десять минут последняя видимость берега растаяла («Сокровенный человек») [= через десять минут он увидел, как берег растаял].
В результате получается, что из сферы наблюдателя исчезает не субстанциональный объект берег, но ментальная проекция его свойства ‘быть видимым’, представленная в виде субстанционального объекта того же мира, что и берег.
Ср. также, как в языке А. Платонова может онтологизоваться в объективном мире перцептивное свойство – ‘быть незримым’ в качестве «самостоятельной» чувственно воспринимаемой субстанции:
5) Он осмотрелся вокруг – всюду над пространством стоял пар живого дыханья, создавая сонную, душную незримость...» («Котлован»).
III. Эффект неразграничения двух «возможных миров» – концептуального мира говорящего и мира реальных событий может быть достигнут путем простой элиминации модуса. Элиминация модуса проявляется в пропуске предикативного компонента высказывания, отвечающего за экспликацию модусной части:
6) В горне кузницы давно уже вырос лопух, а под лопухом лежало куриное яйцо, наверное, последняя курица спряталась от Кирея сюда, чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер в темноте сарая от мужской тоски («Чевенгур»).
Отсутствие логической связности выделенного фрагмента с начальным заставляет нас предположить, что здесь пропущен модальный оператор, переводящий план изображения из сферы объективного изложения событий повествователем в сферу мыслительной активности героя (Кирея): В горне кузницы давно уже вырос лопух, а под лопухом лежало куриное яйцо, [и Кирей подумал]: наверное, последняя курица спряталась от Кирея сюда, чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер в темноте сарая от мужской тоски.
В результате устанавливаются ложные причинно-следственные связи между явлениями, локализованными в принципиально разных мирах – в мире реальном и в мире ментальном – ср. аналогично:
(7) Через два дня Москву Честнову освободили на два года от летной работы вследствие того, что атмосфера –– это не цирк для пускания фейерверков из парашютов («Счастливая Москва»).
Здесь в слово Повествователя проникает отраженным эхом чья-то чужая речевая позиция (скрытая цитата), но ее субъектный источник не определен. Аномалия снимается, если включить в дискурс глагол пропозициональной установки, который «включает» возможное основание для установления детерминации посредством причинного союза вследствие того, что, например: Через два дня Москву Честнову освободили на два года от летной работы вследствие того, [что решили], что атмосфера –– это не цирк для пускания фейерверков из парашютов.
Многочисленные аномалии неразграничения модусного и диктумного планов
в художественной речи А. Платонова связаны, на наш взгляд, с такой важной чертой его художественного мира, которую мы определили как «онтологизация кажимости» [9, с. 251]. В целом концептуальный и языковой механизм «онтологизации кажимости» можно показать на следующем примере:
(8) После похорон в стороне от колхоза взошло солнце, и сразу стало пустынно и чуждо на свете; из-за утреннего края района выходила густая подземная туча («Котлован»).
Обратим внимание, что здесь устранен модус сравнения: [как бы] подземной, [словно] из-под земли, – и мир ментальный, т.е. мир метафоры в концептосфере говорящего, становится миром реальным. Ср. аналогично:
(9) Город опускался за Двановым из его оглядывающихся глаз в свою долину...» («Чевенгур»).
Город одномоментно присутствует в двух возможных мирах — в реальном пространстве и в пространстве ментального восприятия (что само по себе в принципе нормально), но при этом может каким-то образом «перетекать» из одного в другой. Стирается условная граница, дистанция между планом субстанции и планом ее восприятия: два этих возможных мира помещаются в одну плоскость взаимодействия.
Нетрудно видеть, что подобные явления связаны с целым комплексом условий, по-разному нарушающих естественноязыковые принципы актуализации модусно-дикутмной структуры высказывания.
Заключение
Мы пришли к выводу, что аномальная вербализация модумно-диктумных отношений в языке А. Платоноа представляет собой эффективное художественное средство воссоздания «странного» художественного мира по модели мифа, где не разграничено реальное и гипотетическое, глее пространство мира и пространство мысли находятся в отношениях «свободного» взаимопроникновения.
Модели подобных аномалий издавна апробированы и востребованы в мировой культуре: «Сложность и катастрофичность человеческой экзистенции, непознаваемость и иррациональность мира, ощущение его бессмысленности обеспечивают постоянный механизм регенерации в культуре моделей аномальной языковой концептуализации мира (абсурд, гротеск и пр.), своего рода «прототипические образцы» последовательно аномального, альтернативного рационально-логическому взгляда на мир и мыслительного освоения действительности» [5, с. 265].
В этом смысле мы можем говорить и о необычайной эвристичности аномалий языковой концептуализации мира, которые оказываются единственно возможным и даже необходимым средством языковой концептуализации нетривиального, диалектически противоречивого и многослойного содержания.
Библиографическая ссылка
Радбиль Т.Б. МОДУС И ДИКТУМ В АНОМАЛЬНОЙ ЯЗЫКОВОЙ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ МИРА // Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований. – 2014. – № 11-5. – С. 859-862;URL: https://applied-research.ru/ru/article/view?id=6246 (дата обращения: 17.08.2024).